Неточные совпадения
Он пришел к себе уже к вечеру, стало быть, проходил всего часов шесть. Где и как
шел обратно, ничего он этого не помнил. Раздевшись и весь дрожа, как загнанная лошадь, он
лег на диван, натянул на себя шинель и тотчас же забылся…
«Что ж, это исход! — думал он, тихо и вяло
идя по набережной канавы. — Все-таки кончу, потому что хочу… Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я им иль не скажу? Э… черт! Да и устал я: где-нибудь
лечь или сесть бы поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да наплевать и на это. Фу, какие глупости в голову приходят…»
— Вот день-то и прошел, и
слава Богу! — говорили обломовцы,
ложась в постель, кряхтя и осеняя себя крестным знамением. — Прожили благополучно; дай Бог и завтра так!
Слава тебе, Господи!
Слава тебе, Господи!
— Разве мне не будет больно ужо, когда вы будете уходить? — прибавила она. — Разве я не стану торопиться поскорей
лечь спать, чтоб заснуть и не видать скучной ночи? Разве завтра не
пошлю к вам утром? Разве…
Как ни интересно было место, на котором он останавливался, но если на этом месте заставал его час обеда или сна, он клал книгу переплетом вверх и
шел обедать или гасил свечу и
ложился спать.
Легли в коробку книжечки,
Пошли гулять портретики
По царству всероссийскому,
Покамест не пристроятся
В крестьянской летней горенке,
На невысокой стеночке…
Черт знает для чего!
Крестьяне наши трезвые,
Поглядывая, слушая,
Идут своим путем.
Средь самой средь дороженьки
Какой-то парень тихонький
Большую яму выкопал.
«Что делаешь ты тут?»
— А хороню я матушку! —
«Дурак! какая матушка!
Гляди: поддевку новую
Ты в землю закопал!
Иди скорей да хрюкалом
В канаву
ляг, воды испей!
Авось, соскочит дурь...
Мужик сырой, особенный,
Головка непоклончива,
А тут:
иди,
ложись!
Я начал опять думать, прежняя система
пошла к черту, и я
лег спать с пустою головою.
Когда, воображая, что я
иду на охоту, с палкой на плече, я отправился в лес, Володя
лег на спину, закинул руки под голову и сказал мне, что будто бы и он ходил.
Maman уже не было, а жизнь наша
шла все тем же чередом: мы
ложились и вставали в те же часы и в тех же комнатах; утренний, вечерний чай, обед, ужин — все было в обыкновенное время; столы, стулья стояли на тех же местах; ничего в доме и в нашем образе жизни не переменилось; только ее не было…
Потом подъехали к реке, поставили лошадей под березками и
пошли в купальню. Кучер Терентий, привязав к дереву отмахивающихся от оводов лошадей,
лег, приминая траву, в тени березы и курил тютюн, а из купальни доносился до него неумолкавший детский веселый визг.
—
Идет хорошо, — сказала она, — уговорите ее
лечь. Легче будет.
После наряда, то есть распоряжений по работам завтрашнего дня, и приема всех мужиков, имевших до него дела, Левин
пошел в кабинет и сел за работу. Ласка
легла под стол; Агафья Михайловна с чулком уселась на своем месте.
Петрицкий
пошел за перегородку и
лег на свою кровать.
Утром Базаров попытался встать; голова у него закружилась, кровь
пошла носом; он
лег опять.
— Приходила, — отвечал Ванька, — я смотрел на нее издали. Она
легла здесь и лежала долго. А там барыня
пошла в село и призвала попа, дала ему денег и поехала, а мне дала пятак серебром — славная барыня!
Ему протянули несколько шапок, он взял две из них, положил их на голову себе близко ко лбу и, придерживая рукой, припал на колено. Пятеро мужиков, подняв с земли небольшой колокол, накрыли им голову кузнеца так, что края
легли ему на шапки и на плечи, куда баба положила свернутый передник. Кузнец закачался, отрывая колено от земли, встал и тихо, широкими шагами
пошел ко входу на колокольню, пятеро мужиков провожали его,
идя попарно.
Прервав рассказ, Гогина начала уговаривать Любашу
идти домой и
лечь, но та упрямо и сердито отказалась.
За железной решеткой, в маленьком, пыльном садике, маршировала группа детей — мальчики и девочки — с лопатками и с палками на плечах, впереди их шагал, играя на губной гармонике, музыкант
лег десяти, сбоку
шла женщина в очках, в полосатой юбке.
Дома, распорядясь, чтоб прислуга подала ужин и
ложилась спать, Самгин вышел на террасу, посмотрел на реку, на золотые пятна света из окон дачи Телепневой. Хотелось
пойти туда, а — нельзя, покуда не придет таинственная дама или барышня.
В одно из воскресений Борис, Лидия, Клим и сестры Сомовы
пошли на каток, только что расчищенный у городского берега реки. Большой овал сизоватого льда был обставлен елками, веревка, свитая из мочала, связывала их стволы. Зимнее солнце, краснея, опускалось за рекою в черный лес, лиловые отблески
ложились на лед. Катающихся было много.
Затем
лег животом на мостки поперек их, вымыл голову, лицо и медленно
пошел обратно к даче, вытирая на ходу волосы, казалось, что он, обматывая полотенцем голову, хочет оторвать ее.
Клим Самгин, прождав нежеланную гостью до полуночи, с треском закрыл дверь и
лег спать, озлобленно думая, что Лютов, может быть, не
пошел к невесте, а приятно проводит время в лесу с этой не умеющей улыбаться женщиной.
— Да, я
пойду,
лягу, — сказала она, быстро уходя в свою комнату. Дважды щелкнул замок двери.
Пообедав, он ушел в свою комнату,
лег, взял книжку стихов Брюсова, поэта, которого он вслух порицал за его антисоциальность, но втайне любовался холодной остротой его стиха. Почитал, подремал, затем
пошел посмотреть, что делает Варвара; оказалось, что она вышла из дома.
По двору в сарай прошли Калитин и водопроводчик, там зажгли огонь. Самгин тихо
пошел туда, говоря себе, что этого не надо делать. Он встал за неоткрытой половинкой двери сарая; сквозь щель на пальто его
легла полоса света и разделила надвое; стирая рукой эту желтую ленту, он смотрел в щель и слушал.
Не торопясь отступала плотная масса рабочих, люди пятились,
шли как-то боком, грозили солдатам кулаками, в руках некоторых все еще трепетали белые платки; тело толпы распадалось, отдельные фигуры, отскакивая с боков ее, бежали прочь, падали на землю и корчились, ползли, а многие
ложились на снег в позах безнадежно неподвижных.
— Почему ты не
ложишься спать? — строго спросила Варвара, появляясь в дверях со свечой в руке и глядя на него из-под ладони. —
Иди, пожалуйста! Стыдно сознаться, но я боюсь! Этот мальчик… Сын доктора какого-то… Он так стонал…
Старики беспокоили. Самгин
пошел в кабинет, взял на ощупь книгу, воротился,
лег. Оказалось, он ошибся, книга — не Пушкин, а «История Наполеона». Он стал рассматривать рисунки Ораса Берне, но перед глазами стояли, ругаясь, два старика.
Пойти-ка лучше
лечь, а то еще…» — и исчез в люк.
Часов до четырех, по обыкновению, писал и только собрался
лечь, как начали делать поворот на другой галс: стали свистать, командовать; бизань-шкот и грота-брас
идут чрез роульсы, привинченные к самой крышке моей каюты, и когда потянут обе эти снасти, точно два экипажа едут по самому черепу.
Ямщик пообедал, задал корму лошадям, потом
лег спать, а проснувшись, объявил, что ему ехать не следует, что есть мужик Шеин, который живет особняком, на юру, что очередь за его сыновьями, но он богат и все отделывается. Я
послал за Шеиным, но он рапортовался больным. Что делать? вооружиться терпением, резигнацией? так я и сделал. Я прожил полторы сутки, наконец созвал ямщиков, и Шеина тоже, и стал записывать имена их в книжку. Они так перепугались, а чего — и сами не знали, что сейчас же привели лошадей.
Погляжу в одну, в другую бумагу или книгу, потом в шканечный журнал и читаю: «Положили марсель на стеньгу», «взяли грот на гитовы», «ворочали оверштаг», «привели фрегат к ветру», «
легли на правый галс», «
шли на фордевинд», «обрасопили реи», «ветер дул NNO или SW».
Однако я устал
идти пешком и уже не насильно
лег в паланкин, но вдруг вскочил опять: подо мной что-то было: я
лег на связку с бананами и раздавил их. Я хотел выбросить их, но проводники взяли, разделили поровну и съели.
Два брата
пошли вместе путешествовать. В полдень они
легли отдохнуть в лесу. Когда они проснулись, то увидали — подле них лежит камень и на камне что-то написано. Они стали разбирать и прочли...
Маша надела рубашку и побежала домой. Дома оиа сказала матери: «Матушка, ужак
лег на мою рубашку и сказал:
иди за меня замуж, а то не отдам рубашки. Я ему обещала».
Маша
легла и заснула, а мать взяла топор и
пошла к воде.
— Нет, хлопцы, нет, не хочу! Что за разгулье такое! Как вам не надоест повесничать? И без того уже прослыли мы бог знает какими буянами.
Ложитесь лучше спать! — Так говорил Левко разгульным товарищам своим, подговаривавшим его на новые проказы. — Прощайте, братцы! покойная вам ночь! — и быстрыми шагами
шел от них по улице.
Госпожа Хохлакова опять встретила Алешу первая. Она торопилась: случилось нечто важное: истерика Катерины Ивановны кончилась обмороком, затем наступила «ужасная, страшная слабость, она
легла, завела глаза и стала бредить. Теперь жар,
послали за Герценштубе,
послали за тетками. Тетки уж здесь, а Герценштубе еще нет. Все сидят в ее комнате и ждут. Что-то будет, а она без памяти. А ну если горячка!»
— Как вы раздражительны. Это вы со вчерашнего;
пошли бы вы да
легли, — сказал Алеша.
Ну, так вот этот осужденный на квадриллион постоял, посмотрел и
лег поперек дороги: «Не хочу
идти, из принципа не
пойду!» Возьми душу русского просвещенного атеиста и смешай с душой пророка Ионы, будировавшего во чреве китове три дня и три ночи, — вот тебе характер этого улегшегося на дороге мыслителя.
Дождик
шел уже ливнем и стекал с крыш, журча, в кадушку; молния реже освещала двор и дом. Нехлюдов вернулся в горницу, разделся и
лег в постель не без опасения о клопах, присутствие которых заставляли подозревать оторванные грязные бумажки стен.
Но Маслова не отвечала своим товаркам, а
легла на нары и с уставленными в угол косыми глазами лежала так до вечера. В ней
шла мучительная работа. То, что ей сказал Нехлюдов, вызывало ее в тот мир, в котором она страдала и из которого ушла, не поняв и возненавидев его. Она теперь потеряла то забвение, в котором жила, а жить с ясной памятью о том, что было, было слишком мучительно. Вечером она опять купила вина и напилась вместе с своими товарками.
— Приехала домой, — продолжала Маслова, уже смелее глядя на одного председателя, — отдала хозяйке деньги и
легла спать. Только заснула — наша девушка Берта будит меня. «Ступай, твой купец опять приехал». Я не хотела выходить, но мадам велела. Тут он, — она опять с явным ужасом выговорила это слово: он, — он всё поил наших девушек, потом хотел
послать еще за вином, а деньги у него все вышли. Хозяйка ему не поверила. Тогда он меня
послал к себе в номер. И сказал, где деньги и сколько взять. Я и поехала.
— Нет, нет, — у меня теперь есть деньги… — сказал он, глядя загадочно на Райского. — Да я еще в баню до ужина
пойду. Я весь выпачкался, не одевался и не раздевался почти. Я, видите ли, живу теперь не у огородника на квартире, а у одной духовной особы. Сегодня там баню топят, я схожу в баню, потом поужинаю и
лягу уж на всю ночь.
Она уходила. Он был в оцепенении. Для него пуст был целый мир, кроме этого угла, а она
посылает его из него туда, в бесконечную пустыню! Невозможно заживо
лечь в могилу!
— Сегодня, вы видите, гости, нельзя. Завтра она все узнает… Прощайте, Иван Иваныч, я ужасно страдаю —
пойду и
лягу.
Весь день все просидели, как мокрые куры, рано разошлись и
легли спать. В десять часов вечера все умолкло в доме. Между тем дождь перестал, Райский надел пальто,
пошел пройтись около дома. Ворота были заперты, на улице стояла непроходимая грязь, и Райский
пошел в сад.
Он
пошел тихонько домой, стал карабкаться на обрыв, и картина как будто зашла вперед его и
легла перед глазами.